Быть или не быть смертной казни — вот в чём вопрос для многих социально-активных граждан в нашей стране и за рубежом. Сторонники смертной казни говорят о необходимости этого вида наказания как пугающего инструмента закона, который заставляет потенциальных преступников не совершать преступления, за которые они могут поплатиться жизнью. Выступающие же за отмену смертной казни утверждают, что пенитенциарная система (так называется система тюрем, колоний и всего с этим связанного) — это общественный институт, направленный не на наказание, а на исправление нарушивших принятые нормы членов общества. И как смертная казнь исправит преступника? Никак. А есть ли такие ситуации, где исправлять уже некого? Последний смертный приговор, официально приведённый в исполнение в РФ 2 августа 1996 года, оборвал жизнь легендарного маньяка из 80-х, который изнасиловал и зверски убил несколько десятков мальчиков (11 были признаны судом, еще 13 известных случаев остались недоказанными). Себя он представлял эсэсовцем, мальчишек — партизанами. Пытал и убивал их часто на глазах друг у друга, дубил кожу своих жертв, пробовал их на вкус. Есть ли надежды на то, что подобное чудовище можно было исправить? Современная психология и психиатрия с этим не справятся.
Смертная казнь — не просто юридическая санкция. Это культурный жест, в котором общество разговаривает само с собой о границах допустимого в отношении своих граждан. Когда государство берёт на себя право лишать жизни, оно не просто карает — оно демонстрирует, во что верит и чего боится. С одной стороны, страх перед невозвратным злом; с другой — искушение простым ответом на сложные вопросы преступления, справедливости и безопасности. И что интересно, социологические исследования показывают, что в тех странах, в которых смертная казнь приостановлена или отменена, общество часто высказывается за введение государственного возмездия. Получается, что в подобных случаях власть оказывается в определенном смысле гуманнее общества?
Казнь как зеркало культуры
Исторически казнь была публичным ритуалом: доказательством силы суверена и уроком для толпы. Современные государства спрятали её за стены тюрем и юридических процедур, но логика осталась: показать, что есть поступки, несовместимые с продолжением жизни в обществе. В этом смысле смертная казнь — лакмус культурной матрицы: доверяем ли мы реабилитации; признаём ли ценность человеческой жизни как абсолют; верим ли в эффективность устрашения. История моратория на смертную казнь в России корнями уходит в древность. Уже в «Русской Правде», одном из первых юридических кодексов Руси, её не было. Несмотря на это, смертная казнь, хоть и крайне редко, но продолжала применяться. Возможно, редкое применение каранием смертью связано с распространением христианства, которое проповедовали князь Владимир и его сыновья. Церковь через выступления патриархов до сих пор выступает против смертных приговоров, ссылаясь на Новый Завет и учение Иисуса Христа.
При Иване Грозном и Петре I смертная казнь стала применяться чаще, но уже тогда делались попытки её ограничить или отменить. Тем не менее, телесные наказания, такие как порка кнутом или шпицрутенами, часто приводили к гибели осуждённых, и были к тому же очень болезненными. После Февральской революции 1917 года смертную казнь отменили, но большевики в 1920-х годах снова её вводили и отменяли, продолжая внесудебные расправы.
В 1947 году Указ Президиума Верховного Совета СССР отменил смертную казнь в мирное время. Однако уже в 1950 году эту меру восстановили, ссылаясь на просьбы граждан.
Где действует мораторий, а где — нет
Карта мира применимо к действию смертной казни сегодня довольно пёстрая.
Посмотрим на страны, где смертная казнь применяется: Китай (точные данные скрыты, но, по оценкам правозащитников, счёт может идти на тысячи), Иран и Саудовская Аравия (сотни приговоров в год), Сингапур (в основном казнят за наркотики), Япония (казнят редко, но стабильно), США (на федеральном уровне сейчас де-факто пауза; но в отдельных штатах казнь применяется, причём в разных вариантах, а в отдельных — нет), Египет. Страны, где действует мораторий или казнь отменена: вся Европа (исключение — Беларусь, где казни продолжаются), Россия — с 1996 года мораторий на исполнение приговоров при формальном сохранении казни в УК; Украина, Казахстан (с 2021 — полная отмена), Узбекистан (отмена), большая часть Латинской Америки и Океании, Канада, Австралия, Мексика, ЮАР, множество африканских стран с паузой де-факто.
Мораторий — это политико-правовой «стоп-кадр»: общество признаёт дискомфорт с окончательностью меры, но оставляя двери приоткрытыми. Иногда это становится переходом к полной отмене (Казахстан), иногда — долговременной паузой, как в России. Кстати, в России мораторий возник исключительно ради того, чтобы войти в Совет Европы (иначе нас туда не пускали). Именно поэтому в 1997 году Борис Ельцин издал Указ «О поэтапном сокращении применения смертной казни в связи с вхождением России в Совет Европы» и, не дожидаясь ратификации ГосДумой Протокола от 16.04.1997 г. № 6 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод запрещающего смертную казнь в мирное время, наложил мораторий на исполнение смертных приговоров, который держится и поныне.
Цифры и холодная голова
Сторонники казни апеллируют к детерренции (сдерживанию), основываясь на идее из пенитенциарной психологии о том, что страх смерти сдерживает убийц. Противники утверждают, что у этой гипотезы нет надёжных доказательств. Давайте сверимся с научными данными.
- Европейские страны без казни стабильно демонстрируют одни из самых низких уровней убийств в мире — около 1 на 100 000 населения и ниже. Хотя есть мнение, что в последние годы в Европе ситуация меняется, в том числе в связи с глобальной миграцией, но доказанных научных данных об этом нет.
- США, где казнь сохраняется в части штатов, долгие годы имели более высокие показатели убийств, чем сопоставимые демографически страны Европы и Канады. При этом внутри самих США штаты без казни нередко показывают сравнимые или более низкие уровни убийств, чем штаты, в которых преступников травят газом, смертельными инъекциями или “поджаривают” на электрическом стуле.
- Парадоксальные примеры можно найти в Сингапуре. Здесь очень низкая преступность при существующей казни. И Японии (низкая преступность при редком применении казни). И тут мы уже можем задуматься о том, что ключевыми факторами оказываются не столько сами казни, сколько качество социальных и правовых институтов, неотвратимость наказания, экономическое и социальное неравенство, доступ к оружию, профилактика насилия.
- Научные обзоры по США приходят к выводу: исследования о сдерживающем эффекте смертной казни методологически противоречивы и не позволяют уверенно говорить о снижении убийств именно из-за казни. Там, где система предотвращения и раскрытия преступлений работает, снижаются и убийства — независимо от наличия казни.
Вывод из этих исследований довольно прост: корреляция между наличием в общественной правовой системе смертной казни и уровнем тяжких преступлений неустойчива. Там, где общество активно вкладывается в профилактику, там где осуществляется быстрый и справедливый суд, реабилитация и грамотная социальная политика, убийств меньше — с казнью или без неё. В России число умышленных убийств, например (как и в целом особо тяжких преступлений), незначительно снизился в 1997 году по сравнению с предыдущим годом, а потом резко пошёл вверх, достигнув пиковых значений к 2002 году. Потом наблюдается устойчивая тенденция к снижению, что правда не мешает нам сегодня занимать восьмое место в мире по числу жертв тяжких преступлений. США со своим шестым местом обгоняют нас и Колумбию, уступая Мексике, ЮАР и Нигерии (по данным statbase.ru).
Психология смертного приговора
Психологическая цена смертной казни — это то, что гораздо реже становится поводом для обсуждения. А ведь здесь есть целый ряд проблем. Смотрите.
Для осуждённого это не приговор, исполненный «быстро и по закону», а длинный тюремный коридор, в котором постепенно гаснет время. Коридор смерти — годы ожидания под постоянной угрозой, когда каждое шуршание ключей может стать последним звуком. Сенсорная изоляция, стерильный свет лампы, одинаковые дни, отмеренные по ударам шагов надзирателя, — всё это постепенно перетирает психику в порошок. Тревога превращается в фоновый гул, депрессия — в плотный воздух камеры. Это не про правосудие, это про медленное, ритуализованное разрушение человеческого в человеке.
Для близких жертв преступлений обещанное «закрытие гештальта» редко наступает в тот миг, когда механизм казни щёлкает. Потеря остаётся. Как шрам, который не исчезает лишь потому, что кто-то где-то был лишён жизни. Непереносимая пустота не заполняется актом возмездия: чувство справедливости устроено тоньше, чем социальный обмен по принципу «одна жизнь за другую». И многие родные спустя годы говорят о том, что факт исполнения приговора не совпал с их внутренним опытом исцеления.
Для сотрудников пенитенциарной системы это тоже рана. Исполнители, медики, надзиратели — люди, чья профессия требует выключать сочувствие как свет в комнате, чтобы выполнить процедуру казни. Но тело-то помнит. Возвращаются запахи, голоса, мельчайшие детали: туго завязанный ремешок, дрожащий вдох. Так рождается профессиональное выгорание и вторичная травматизация: изнутри человека выедает вопрос «что именно мы делаем, когда делаем это «правильно»?». И никакой регламент не отменит стоимость человеческого участия в этом ритуале.
Для общества же включается другой механизм — брутализация. Мы привыкаем к мысли, что насилие допустимо как инструмент справедливости, если его санкционировал закон. Граница «можно-нельзя» незаметно сдвигается: если государство имеет право убивать «во имя порядка», то почему на бытовом уровне не позволителен грубый укор, унижение, удар — «во имя воспитания» или «за дело»? Символическая норма просачивается в повседневность, повышая температуру грубости в общественной речи и поступках.
Для правосудия смертная казнь всегда упирается в невозвратимость ошибки. Ошибочные приговоры — это не досужие домыслы правозащитников, а сухая статистика: свидетели ошибаются, доказательства интерпретируются так, как удобно следствию, экспертизы расходятся. Когда система спустя годы признаёт промах, ей уже нечем ответить — нет той жизни, которую можно вернуть, нет эквивалента этому отсутствию. Смертная казнь делает человечность судопроизводства зависимой от абсолютной безошибочности, которой у нас нет и не будет.
Для уязвимых социальных групп смертная казнь — не вершина справедливости, а мультипликатор неравенства. Бедность, низкое качество юридической защиты, этнические и социальные предвзятости — всё это повышает вероятность смертного приговора именно для тех, кто меньше всего способен защищаться. Там, где речь идёт о жизни, разница между хорошим адвокатом и назначенным по списку превращается из профессионального нюанса в черту между существованием и небытием. И эта черта чаще проходит по знакомым координатам: доход, происхождение, «чужой» акцент. А когда я говорю о том, что статистика преступлений в Европе может сильно поменяться в связи с глобальной миграцией, я не имею в виду, что прибывшие в Европу представители стран “Третьего мира” по определению преступны. Нет. Просто они могли расти и социализироваться в более брутальных странах, а потом переместились в более мягкие, европейские. И с позиции их психологии гуманизм может быть ой как просто принять за слабость. А со слабыми в брутальных режимах свойственно расправляться. И зачастую жестоко.
Смертная казнь на словах обещает простоту: снять напряжение общества одним резким движением. Но на деле она распределяет боль. Часть этой боли достаётся осуждённому, часть — его исполнителям, часть — родным, часть — всем нам, потому что мы вынуждены жить с идеей, что справедливость достигается исключительно через уничтожение. И, пожалуй, самое трудное в этом признании — сказать: нам нужны не более жёсткие способы наказания, а более сильные институты. Те, что предотвращают преступления до того, как появляется жертва, лечат трещины в людях и системах раньше, чем они становятся смертельными.
Так всё же, мораторий — это компромисс или самообман?
Мораторий на смертную казнь отвечает сразу на два запроса: общество хочет «строгости», но боится необратимой ошибки. Это политически удобная середина, компромисс. Мораторий сохраняет пространство для переосмысления, исключает необратимость, предотвращает казнь невинно осуждённого, снимает международные риски. Но компромисс имеет свои побочные эффекты, так как обозначается как проигрыш всех сторон. Он оставляет правовую неопределённость, позволяет общественным элитам играть «краном» ужесточения и смягчения, и при этом не даёт ответа на волнующий вопрос — как снижать преступность гуманными и эффективными средствами.
Дилемма в том, что строгость наказания и эффективность защиты общества — далеко не одно и то же. Гораздо надёжнее работают: ранняя профилактика насилия, разумная государственная система воспитания, доходящая до семей (и программы по развитию семей, с которыми у нас проблемы), контроль за оружием, адресная социальная политика, неотвратимость (а не жестокость) наказания.
Смертная казнь — мощный культурный символ, но символы не подменяют реальности. А реальность такова, что государство, которое хорошо предотвращает преступления, быстро и справедливо их расследует и предлагает правосудие без риска невозвратимой ошибки, защищает нас лучше, чем государство, которое время от времени кого-то убивает от имени закона. Мораторий — это пауза с возможным шагом назад к пропасти средневековья. Полная отмена — шаг вперёд к зрелой ответственности вкладываться не в ритуал устрашения, а в правильную работу самой системы, которая спасает жизни до того, как раздастся выстрел.
Если уж и говорить языком силы, то не силы петли, а силы институтов. Именно это — статистически и человечески — дает обществу больше безопасности и меньше крови.
Дмитрий Клепинин специально для СИ WorldRussia
